Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

(no subject)

Долгая, долгая жизнь состоит из нескольких мелодий, выдергивающих воспоминания о всякой любви. Стоило появиться человеку – стоило впасть в очарование, отмеченное, конечно, привычной обречённостью (в первые же – роковые – секунды соло в до, ре, ля и других минорах: до последнего кротко-безнадёжного аккорда) – возникала и закольцовывалась музыка, сопровождающая очередную лав-стори и меня. Прошлое – не видеослайды, но звук и больше ничего.
Это опасный выбор. Видео подчиняется волевому усилию, музыка – своевольна. Противостоять её провокации сентиментальному человеку невозможно. Своё 17-летие я встретила одержимой. Ленинград семнадцатилетия присматривался ко мне, провинциалке – не делал скидок, был равнодушен в той степени, которая необходима для окончательного пропадания хоть в чём: тем более – в любви.
В 17 была влюблена как никто и никогда.
Я влюбилась в поезде – о, если б не пальто! Если б не выстрел пуговицы, покатившейся под ноги предмету будущих грёз. Выстрел, уложивший наповал, прозвучал одновременно с мелодией, истекающей из переносного мангнитофона.
«Сувенир» превращает начало в воспоминание, такие штуки чую сразу.
Потом мы танцевали – потом молчала – потом ждала – отчаивалась, выходила замуж. Потом была биография не с тем и не так. «Сувенир» затих, или оглохла – или притворилась да так и привыкла.
Потом был Дассен и Карнавал, и другая попса, но «Сувенир», мой гамбургский счёт, звучал, теперь-то ясно, не стихая. То ли любовь, то ли семнадцатилетие, то ли Ленинград: а то – не истина ли, которую не осилила, потому что слишком прекрасно, чтобы стать фактом обычной, разумной, не терпеливой к очарованию жизни.




(no subject)

Всё туже сутки, и они-то –
удавка будущих снегов.
Настроить что ли пианино…
Начать попробовать с него.
Найти на пыльной антресоли
четыре с лишним сотни герц.
В октаву собственного соло
попасть как в лузу, наконец.
Не узаконить полумер бы
сентиментальных «ох» и «ах»,
в сердцах натягивая нервы
на облюбованных колках.
Не избежать, оглохнув, сути –
наощупь слышать консонанс,
перенастраивая сутки
на прежних нас, на нежных нас.


Мы живём пока при свете,
в запасных у тьмы.
Остаются только дети –
и немножко мы.

Темь внутри и темь снаружи:
слепо, не избечь.
Щель светящаяся – уже
разворота плеч.

Там, в заставке мирозданья –
ни вины, ни зол.
Там на всех одна звезда, и
светел горизонт.

Там встречаемся с потомком,
как с самим собой,
и течём единым током –
общею судьбой.

Там невинность наших судеб –
данность без прикрас.
И никто ещё не судит
темноту и нас.

неполитическое

Редко делаю полные перепосты, чаще - ссылки, ссылки.
Простите уж.

Оригинал взят у ya_psisa в неполитическое
Оригинал взят у izubr в неполитическое

Вениамин говорит о физике, с ним же о той же физике говорит Артур,
Страшно представить в формате частиц, но Вениамин и Артур стоят по разные стороны баррикад.
Страшно представить, если бы они были кораблями, сходящимися в порту.
Если бы их измерять километрами - то между ними можно установить мировой рекорд.

Если взглянуть по-простому, то между ними стоят Макс, Вова, Миша и я,
Двое из нас - с нужным количеством клювов на паспортном гербе.
Мы представляем собой команду. Команда значит семья.
Команда значит, что мы не сдадим других инопланетным агентам.

Я дружу больше всех с Вовой и Веней. Они слушают ту же музыку - этот паспорт важнее многих.
Мы едем в автобусе. Лучше всего - в тени. Уступаем друг другу. Лица, движения, ноги.
Они говорят о физике. Начиная с понятия икс, мне этот разговор - как птичье пенье,
Но они красивы, и я сейчас среди них. Значит, будет физика. Я набираюсь терпения.

Наконец мы ползём на гору. Ноги болят у всех одинаково. Артур на последнем уступе даёт мне руку.
Мне ужасно стыдно, кажется, я одна, кому нужно помогать. Но им оно всё равно.
На вершине тепло и страшно. Ветер лезет в глаза, мы воду даём друг другу,
Вода на такой высоте - слаще, чем любое вино.

Артур и Вениамин говорят о физике, я говорю о ней же,
То есть не говорю - а так, не сбиваю линию,
Как красиво трава засыпает - зима будет очень снежной,
Странно - в декабре год назад у нас зацветали лилии.

Артур и Вениамин говорят о физике,
Миша, Вова и я стоят в тишине, внимая,
Самолёт взлетает белым и ясным призраком.
Макс говорит: "Внимание, я снимаю".

Я кричу: "Смотрите, смотрите, смотрите, ящерка",
Ящерка спит на камне, прижавшись к камню розовым животом,
Смотрите, ящерка, живая и настоящая!
Они говорят о физике. И я говорю о том.

Они говорят о физике - там бывают такие понятия
Как пренебрежимо малое
И пренебрежимо многое.
Пренебрежимо малое - руки, слова, объятия,
Пренебрежимо многое,
Чужое, головоногое.

Мы стоим вокруг ящерки, смотрим в глаза, не трогаем,
Туман наползает, туманная каша, манная.
Говорят, бывает пренебрежимо многое.
Ещё бывает пренебрежимо малое.

Артур подаёт мне воду, Веня даёт мне сливу и курагу,
Я делюсь бутербродами с колбасой.
Мы стоим по разные стороны баррикады.
Как там в заповедях - ужин и веру отдай врагу,
К началу всех начал приходи босой,
Собираясь в горы, возьми полезные карты.

Если что, я дружу здесь, в общем, с Вовой и Веней.
Руку на высоте подаёт Артур.
Нет ничего, что было бы так же верно,
Как этот свет в глазах и горечь во рту.

Артур и Вениамин говорят о квантовых
Частицах. Там бывает пренебрежимо многое. И пренебрежимо малое.
Туман над горами - мягкий, горячий, ватный.

И Макс говорит: Внимание, я снимаю.

Господи, сохрани, пожалуйста, этот кадр,
Запиши его в последнюю свою фугу.
Мы стоим по разные стороны баррикад,
Мы стоим, как можно тесней прижавшись друг к другу.



(no subject)

У Наташи Цымбаловой песню нашла, до того не слышала. Единственно – выбрала вариант без видеонарезки из художественных фильмов.




(no subject)

Военных люблю поющих, больше никаких.
Обожаю хор русской армии. На Шоу маст гоу, правда, неоднократно случался когнитивный диссонанс. Как у колдуна в Аладдине, посланного на четыре стороны. Расщепляюсь на визуальный ряд, инглиш, политаллюзии и призрак оригинала. Позволяю себе нечасто, чтоб не спятить.



Как антидот смятения принимаю хор МВД. Лаки, Бель, Секс бомб etc. Чтоб уж наверняка –




(no subject)

Формулировками не то, чтобы злоупотребляю – но и не отнекиваюсь, когда подступит.
Одновременно с благодарностью впитываю подсунутое извне. Так одним из главных в обязательной жизни считаю разъяснение Маркарьянца. Тот извлёк, озвучил медицинский, оказывается, аргумент: слово «конституциональный дурак». Мгновенно успокоилась, понудила к развёрнутой формулировке. Маркарьянц ограничился сутью:
«Таким родился, ничего не поделать».
Конституциональные дурак, дура сильно и часто утешают. Обезоруживают, исполняют сочувствия и т.д.

Это был полёт мысли, запущенной студийным ликованием на тему Евровидения.

(no subject)

Новая песня от Геннадия Смирнова - автора "Я тебя своей мизулиной зову" и "Боже, какие мы были навальные"



(no subject)

Какая-то действительно смертельная страсть —
Как можно откровеннее пасть.
Травила Макаревича советская власть —
Потравит и российская власть.
Проклятьями наполнен федеральный эфир,
Последовал верховный заказ...
Не стоит залупаться на изменчивый мир —
Он может залупиться на нас.

Естественно, и прочих окликали: «К ноге!»,
За многими следила ЧК,
Травили и Кормильцева, и даже БГ,
Уж я не говорю — Шевчука,
Но как-то Макаревич был лиричен и тих —
А все же огребал за двоих…
Они, должно быть, думали, он собственность их.
А он, как оказалось, не их.

За них уже, как водится, Третьяк, Роднина,
И Гергиев, и главный альтист —
Давайте у Макара отберем ордена
И звание «Народный артист»!
Пускай он поторопится прибиться к своим,
И сразу все простится ему.
Не стоит заступаться за отхваченный Крым —
Такого не потерпят в Крыму.

Мы чувствуем, что подан недвусмысленный знак.
Свободы нам уже не грозят.
Сейчас «Машина времени» сработала так,
Что все переместилось назад.
Тем больше уважухи тем, кто встал поперек
Извилистых привычных дорог.
Мы спорили, бывало: это рок иль не рок?
Сегодня оказалось, что рок.

Д. Быков



Незнакомка

Пальто, пальто – наконец-то пальто:
осень была.

Пальто серое, тонкой кожи, с ломкой талией, перехваченной кушаком. Но сначала воротник.
На воротник так таинственно ложатся волосы – так беспомощно, он под ними вкрадчивый, как питерский туман. Туманный мех.
В пальто я дефилирую по Невскому: уверенная, потому – безучастная.
Я иду от противного мужика.

В пальто я неуязвима для противных мужиков, вся их надменная спесь – тьфу рядом с моей женственностью.
Я не учитываю противных мужиков.

Сила пальто такова, что противный мужик вспоминает о своей противности не ранее, чем через десять минут.
Пусть его, с его противностью – я иду по Невскому, мне есть, что рассказать, и рассказываю сердешному другу, которого таскаю с собой, умиротворённого моим своеволием.
Если пройти армянскую церковь, то можно удостоиться быть ухваченной за полу бедным художником, который подведёт к картине, которую – то ли купить, то ли переписать:
в этом пальто.

… Крамской висел у нас над пианино, чешским Фибихом, за который усаживали, ломая недовольство, мне было лет пять. Уже стали зажиточные: был Крамской, пианино, ещё что-то – не помню, неважно.
Значит, неважно. Я помню только важные вещи.
Мою бабку звали Нихама: томительное, непонятное имя, переделанное в Нина страхами эпохи. Я не догадывалась о страхах, писала пятилетние стихи: На стене картина Незнакомка, а под нею – пианино, подарок бабушки Нихомки. Все ещё были живы.

Бабка Нихама умерла, я боялась зайти в комнату, мне было лет двенадцать, я не узнавала.
Вместо статной синеглазой красавицы с чёрными кудрями в эпицентре бесконечной постели лежал маленький жёлтый эмбрион, укутанный в одеяло, над которым светились единственные мученические – не глаза:
вход в страдание и покорность.
Или выход.

Мой дед Герш изменял бабке Нихаме, но опомнился, когда заболела – я больше не встречу мужчину, который служил бы так истово, так раскаявшись, так искупая жизнь и болезнь.
Бесполезно. Искупление нужно живым, искупление – крест, с которым и похоронят.

Мой дед Григорий Моисеевич умер, как и положено рентгенологу дремучих времён – от лучевой болезни.
Это случилось в больнице, где его сын, мой отец, ещё оперировал: он умер позже на работе, прервав цепь ухода. Я не стала врачом, дети ещё были малы.

Эту историю рассказываю сердешному другу, которого таскаю по Невскому, он не подозревает.

Какая разница, что рассказывать.

Счастливы те, кто стал свидетелем нашего детства, юности - далее, далее к сейчас. Другим - только рассказывать, иначе нельзя.
Это алиби наших сердешных дел. Разве меня можно любить, не зная о Фибихе и растопыренных пальчиках, которые – ниже кисть! – всё царапали клавиши, а в голове проносились видения зала и я, подавшись вперёд, на кончике табуретки.
Разве … - не зная о Крамском.

У меня на стене летит женщина, ухваченная сердешным кавалером, это Прогулка, в то время, как гуляю по Невскому, потупясь в воротник, и бедный художник берёт за руку, подводит к картине, которую –
то ли купить, то ли переписать.