Папа

Смотреть на фотографию папы я научилась через 7 лет, писать о нём – через 10, писать почти весело – через 15.
Такие сроки папа не одобрил бы. Пафоса от застенчивости дичился, переводил на анекдот. Обожал розыгрыши в виде трёхлитровой банки с солидолом как профилактического, профессионального анализа кала и операции «геморрой», посвящённой 24 съезду. Был едва ли не единственным завотделением, прокравшимся пятой беспартийной колонной в строго начальственные ряды.

С тех пор, как папа переселился в параллельное пространство, написано 19 текстов разной степени весёлости. По одному на каждое 5 февраля. Остальные дни посвящены размышлениям, как трудно жить без папы: женщины, имевшие опыт общения с идеальным мужчиной, меня поймут.

Параллельное пространство для папы не причина пускать на самотёк тех, кого угораздило полюбить в предыдущем. Заботливые папины знаки материализуются то там, то сям. В этом году – в дневнике Тани Мэй. Знакомлюсь с женщиной Тийной, через границы, километры начинаю разговор:

«У меня есть папа».

Тийна всплескивает руками – превращается в 13-летнюю девочку, прооперированную папой так успешно, что прижилась в операционной членом тамошней команды. Возраст, отдел кадров для папиного шарма – мелочь, не стоящая слов. Тийна работает с папой до последнего школьного звонка. Становится не химиком: врачом – до гроба ещё далеко, но папа, убедительный, как Плевако, её благословляет. В 95-м плачет в хоре с папиными пациентами, друзьями, размётанными центробежной силой имперского распада по всему гостеприимному глобусу.

Сама плачу чрезвычайно редко, по папе – никогда: а если… – то тайно, отнекиваясь на другое.
Ибо папа не сторонник.

История Тийны – это история маленького города, где количество узнаваний на порядок больше, чем в мегаполисе с его занюханными от масштабов попытками знакомства.
Или, если о масштабах, история папиной личности, которой хватает на два десятка лет, чтобы собрать вокруг единоутробной дочки нежных, родственных людей. Мы помним, папа – привет от всех нас. Здесь всё хорошо. Не бери в голову. Будь весел и спокоен.

My father David

(no subject)

Давид Артёмович обратил внимание родителей на факт, что у него появилась банка, куда решено складывать денюшки. Потому просит называть себя соответственно статусу: "Копец".

(no subject)

Долгая, долгая жизнь состоит из нескольких мелодий, выдергивающих воспоминания о всякой любви. Стоило появиться человеку – стоило впасть в очарование, отмеченное, конечно, привычной обречённостью (в первые же – роковые – секунды соло в до, ре, ля и других минорах: до последнего кротко-безнадёжного аккорда) – возникала и закольцовывалась музыка, сопровождающая очередную лав-стори и меня. Прошлое – не видеослайды, но звук и больше ничего.
Это опасный выбор. Видео подчиняется волевому усилию, музыка – своевольна. Противостоять её провокации сентиментальному человеку невозможно. Своё 17-летие я встретила одержимой. Ленинград семнадцатилетия присматривался ко мне, провинциалке – не делал скидок, был равнодушен в той степени, которая необходима для окончательного пропадания хоть в чём: тем более – в любви.
В 17 была влюблена как никто и никогда.
Я влюбилась в поезде – о, если б не пальто! Если б не выстрел пуговицы, покатившейся под ноги предмету будущих грёз. Выстрел, уложивший наповал, прозвучал одновременно с мелодией, истекающей из переносного мангнитофона.
«Сувенир» превращает начало в воспоминание, такие штуки чую сразу.
Потом мы танцевали – потом молчала – потом ждала – отчаивалась, выходила замуж. Потом была биография не с тем и не так. «Сувенир» затих, или оглохла – или притворилась да так и привыкла.
Потом был Дассен и Карнавал, и другая попса, но «Сувенир», мой гамбургский счёт, звучал, теперь-то ясно, не стихая. То ли любовь, то ли семнадцатилетие, то ли Ленинград: а то – не истина ли, которую не осилила, потому что слишком прекрасно, чтобы стать фактом обычной, разумной, не терпеливой к очарованию жизни.




(no subject)

Я – мягкий человек. Нерешительный. Рефлексирующий. Миротворец.
Но думаю: их надо уничтожать.

Так думаю, когда читаю о вырезанной в Израиле семье. Так – над прочитанным в ощущении абсолютного совпадения текстом Лидии Раевской.

«Три часа назад в больнице умер шестимесячный ребенок Серёжа Аветисян, тяжело раненый солдатом российской армии Валерием Пермяковым.
Шестерых членов семьи Серёжи просто расстреляли. На Серёжу патронов уже не хватило - его кололи штыком.
Шестимесячного. Ребёнка. Заколол штыком. Русский, сука, солдат.
Против Пермякова возбуждено уголовное дело по статьям "дезертирство" и "убийство".
Ну чо, до суда посидит Валерон в тёплой камере, где его даже будут кормить. Потом суд, где он потусует со скорбной харей в клетке, а мама Валерона будет рыдать перед камерами: "Мой сыночек не виноват! Он в детстве был хорошим мальчиком! Мусор выносил и за хлебушком ходил два раза!"
Потом посадят его лет на десять. Через пять по амнистии выйдет.
А Серёжа Аветисян умер три часа тому назад от разрыва почек и лёгких.
Сука. Сука. Сука.
Ты - не русский солдат. Ты - мразь и генетическая ошибка. Русский солдат - это мой дед, который отказался от комиссации, и без ноги дошёл до Берлина и обратно. Русские солдаты под Сталинградом бились и под Москвой насмерть стояли.
А ты - не солдат. И вообще не русский. У тебя нет национальности, потому что ты не человек. И даже не животное.
Судить тебя? Сажать тебя? Содержать тебя?! Нет, это не твой случай.
Тебя даже расстреливать нельзя: слишком легко отделаешься.
Ты не наш. Ты не русский. Ты не солдат. Ты убийца. И отвечать ты должен не перед российским судом - тебя ж там ещё и героем сделают, у нас патриотов-имбецилов как говна за амбаром.
Отвечать ты должен перед Арменией.
Я хочу подписать соответствующую петицию. Я не знаю как это делать, я не знаю, кому её адресовать. Но я всё узнаю, честное слово даю. Поможет она, не поможет - тоже не знаю. Но сидеть и молчать я не буду. Ты, скотина, подставил мою страну. Ты опорочил само понятие "русский солдат". Ты убил детей. И будет справедливым, если кто-то убьёт тебя. Тыкать тебя мордой в детские могилы, пока ты не задохнёшься. И не хоронить. Ни в коем случае не хоронить. Просто утилизировать как ядовитые отходы.
И гореть тебе в аду, чудовище».

Петиция – здесь: https://www.change.org/p/%D0%B2%D0%BB%D0%B0%D0%B4%D0%B8%D0%BC%D0%B8%D1%80-%D0%BF%D1%83%D1%82%D0%B8%D0%BD-102-%D1%8F-%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F-%D0%B2%D0%BE%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%B0%D1%8F-%D0%B1%D0%B0%D0%B7%D0%B0-%D1%81%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B9-%D1%88%D0%BE%D0%B9%D0%B3%D1%83-%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B4%D0%B0%D0%B9%D1%82%D0%B5-%D0%B2%D0%B0%D0%BB%D0%B5%D1%80%D0%B8%D1%8F-%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%BC%D1%8F%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0-%D0%B0%D1%80%D0%BC%D1%8F%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B9-%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%BD%D0%B5?recruiter=49423883&utm_campaign=signature_receipt&utm_medium=email&utm_source=share_petition


(no subject)

В эпоху лицея угодила на замещение. Хлопотала у доски, выплетая прошедшие времена, как канву детектива. Класс деликатного возраста отнёсся к акции философски, знания терпел. Только последняя парта подавала лестные для педагога реплики, через которые кое-как продралась, не заржав до самого звонка: огненноокий Марсель, встречал очередное пассэ композэ изумлённым «Фанта-а-стика-а!».
Вспомнила, глядя на выражение Киры Артёмовны, озирающей предложенный ей мир.

Кира1
Кира3