Здесь, под цветным одеялом

Надо бы, конечно, сделать маникюр и пристально всмотреться в зеркало.

Деньги я зарабатываю по копейке. Ни разу в жизни не удавалось сорвать куш, и не мечтаю.
Может, в этом дело. Воображение, которое путается под меркантильными ногами /то есть: головой/, в делах бескорыстных переминается робко, тварь.
Дрожащая, знамо дело. Собственное право на куш отвергается, отмахивается руками. Отчего-то образ куша так меня пугает. Заранее оцениваю себя дёшево, что бы ни говорили.
Это странно. Вполне приличный профессионал в любом деле, которым занималась больше полугода.

Я занималась многими делами, название которых в смелых снах бы не привиделось. Была замдиректора всяких, очень разнообразных компаний – от общепита до транспортных фирм. Была директором некоторых филиалов, даже фарфорового завода, ветеринарной клиники. В последних, впрочем, трёх дней хватило понять, в какую лажу вляпалась. В эпоху переминания на месте случился пример Ритки, боевой подруги, ухватистой и азартной. Эта самая Ритка ввязывалась в любое, достигая совершенства записного методиста. Я ужасный попугай.
Впрочем, жизнь не оставила мне места для страха. Когда за спиной семеро по лавкам в лице больной мамы, растерявшихся детей, в кошельке – романсы, в душе – раздирающая жалость к окружению, некогда себя жалеть.
Некогда также рассчитывать на мифологию мужика, бога из машины, который руками, чем другим - разведёт моё безденежье, прочие проблемы. После второго замужества я охладела к мифологии.
Себестоимость расчёта на себя оказалась не в пример приятней. Надежды на чудо требуют сил, которые уместно приложить к конкретике копеек. По-настоящему – я не работала. Всё это имело другой смысл, и он – проба пера, проба себя: потенциала и мозгов. Школа самостоятельных заработков с нуля после относительно обеспеченной жизни, без особой профессии, опыта и связей – без понимания, что же поисходит за стеклянной стеной, по ту сторону которой прожила пару десятков лет – выпустила меня с приличным аттестатом. Я убедилась, что таланты не относятся к первичным профессиональным признакам. Что воображение – то же дышло, в смысле: куда повернёшь. Что глаза боятся, а руки делают, и поговорка симоновского майора – моё настольное чтение.
«Ничто нас в жизни не может вышибить из седла».
Я научилась зарабатывать в ситуациях, где ничто не предвещает – тем, что в голове не помещалось.
Не поместилось бы, окажись в чуть более лёгкой для воображения жизни.
Думаю, я его сорвала. Этот куш-подсолнух был сама я, тургеневская до отвращения дама.

Конечно, мои руки утратили привычку еженедельного маникюра. Триста рублей /без покрытия/ - большая сумма при конвертации в корректуру до трёх утра. Конечно, сушки на ходу гибельны для золотого сечения подвергнутых членов. Конечно, Париж много потерял, не дождавшись меня прошлым летом. Но за всё надо платить. Бизнес-план куша составлен именно так, маржа меня умиротворяет.
И как побочный эффект выбранного направления я усугубила свойственную с пелёнок благодарность. Всему и всем – мелочи праздника, который наступает, когда рассаживаешься перевести дух.

Так о процессах. Эти развиваются самостоятельно – хоть тресни, хоть изумись. Скажем, взрослой женщине с взрослым сыном рядом передвигаться нерационально, если озабочена. Взрослая фон выбирает не хуже ночного, дневного кремов – тоже и помады.
Разность потенциалов прохожим глаза выкалывает. Я – не то.
Выступать на фоне взрослого сына в моём случае – средство Макропулоса. Это феерично.
Пыль лет, согбенность, другие прочие подагры вкупе с тургором прям-таки обнадёживают в смысле опровержения. К моей-то роже в зеркале лифта – кассира из фильма «детям до 16-ти».
Джинсовая ковбоечка не при чём. Рядом с сыном мне строго 28. 33 по крайности - ну, 36.
Без сына показывать нельзя, и не просите. Развалила б индустрию красоты, раскрой настоящую тайну теломеразы.
Дайте мне человека, которого люблю – и я переверну представление о стареющих членах.

Руки у меня связаны, практически - спелёнуты. Так бы гадость сказала.
Не гадость: чистую благородную правду.
Отложенное сослагательное наклонение отложено не навсегда. Негодование, вызванное одним учреждением, чувствую, со временем приобретёт благородную крепость.
Больше того. По опыту кроткой жизни знаю, что моё негодование – субстанция самостоятельная. Уж и думать забыла – летит, как разящий меч Немезиды:
и поражает.
Это учреждение развалится. По миру пойдёт. Его руководители сядут у дороги с припевом «сами мы не местные». Местные, местные, местнЕе не бывает. Его сотрудники, негодованием выбранные скрупулёзно, подвергнутся как не знаю что.
Конкретику Немезиды для спесивых шестёрок пока не придумала. Тоже ведь люди. Скажем так: их отымеют. Не в прямом прекрасном смысле – в разяще переносном.
Гораздо который неприятней. И все их понты, израстающие из нахальства, невоспитанности и спеси, станут темой лубка, над которым простые обескураженные люди станут заливисто смеяться.
На национальной почве возвдигаются иногда такие гнусные конторы, что даже ангел, подобный мне, плюётся желчью между убеждённым словом «б...».

С Иркой Айлук также опробовали Сибирскую корону. Реклама видимо не врёт: Туборг утратил. В дальнейшем в адюльтер буду ввязываться осмысленно. Тут одно из двух.
Либо и правда пиво – либо пивбар Ливерпуль. Цены пивбара Ливерпуль – лучшая профилактика абстинентного синдрома. Во-первых, от них не отключиться. Во-вторых - за поллитрами по 150 рэ не разогнаться. Сидели, как две леди, над неупиваемым бокалом, оскорбляли гарсона в его ожидании прекрасного.
Третий бокал – гулять так гулять! – по сестрински ливанули поровну. Домой явилась полпервого в пику квартирующему сыну с его стереотипным представлением матери. Стоит себе позволять, чтоб услышать «тебя встретить?».
Добродетельные женщины – каркас бытия. Порочные – его лишний, но необходимый декор.

Вечор, за три минуты до старта программ, где моё присутствие, мягко говоря, необходимо, выпала из автобуса.
Из автобуса выпала, думая о Путине. Что думала, никогда не узнать, потому что полёт перетряхнул образовавшуюся мысль, поменял гипофиз на мозжечок.
Не установить также связь между выпадением и мыслью. Было ли первое причиной второго, второе ли - непременное следствие мысли всуе. Уместно ли в разгар бела дня, среди альбомных красот родного города погружаться в думу, не имеющую практического, также эстетического - смыслов?
Кой чёрт начала, занося ногу над ступенькой.
Занесённая нога изобиловала каблуком, смотрелась не в пример естественней наведённых рефлексий.
Само выпадение произошло вне сознания, занятого Путиным. Лишь очутившись на асфальте в позе Улановой – в той фазе танца, где скрещённые руки укрывают голову, увенчанную лебяжьей пуховкой – думать перестала. Лежала красиво, беспомощно, провокационно для мужского самолюбия. Прикидывая, как собирать разлетевшийся на детали телефон.
Ни одна сука однако не вылезла. По лицам отъезжающего автобуса стало ясно, о ком думают:
ясно, не обо мне.
Так что, грациозно подобрав распластавшиеся юбки, частями соскреблась с дорожного покрытия – да и пошла себе по маршруту деловой встречи. Благо колготки не подвели, не указали стрелкой на разбитую коленку.

Мыслей у меня много, всяких.
Всякие мысли отложены до времён, когда количество работы сравняется с их скромным существованием, даже звуком. Откладывание мыслей и печалит, но больше – радует. Некоторое время жизнь как мысли была важнее жизни как действия, что действию нисколько не мешало.
Но я-то помнила Жюля Ренара: «Какая разница,что я делаю – спросите, что я думаю!».

То, что научилась действию, происходящему из всяких мыслей, и есть главная наука.
Почти, почти. Почти научилась.

Вера в собственную способность не бояться мыслей - мочь, когда подступит, превратить их в движение - сделала меня свободной. Могу, но некогда. Превращение, чья целесообразность зависит от воли, тоже свобода.
«Свобода - осознанная необходимость»: стоило учить квадригу Гегеля, Энгельса, Ленина, Маркса - плагиаторов беззащитного Спинозы.
Мне некогда. Я мрачна, деловита, озабочена, почти печальна. Откровенно говоря – довольна собой.

Поводов для довольства очень мало. Как человек, ограниченный в поводах довольства – воспитанный дефицитом необходимого, то есть: настроенный на сопротивление – умею довольствоваться пшиком. Этот самый пшик – мои тайные, камерные мысли. Их существование в формате обычной жизни ничего не добавят к совершенству мироздания – но позволят провести день, чтобы не было мучительно больно.

Больно – часто. Так и не научилась отключать рецепторы, настроенные на ковровое восприятие предложенных мизансцен. Боль как первая реакция, за которой следует несомненно структура, ограничивает право заявить о безусловной свободе. Динамика пшика только снится – ну так и буду спать наяву, если реал не предлагает больше шести часов свободы от своего прекрасного побочного эффекта.

( Старый пост )

Начиталась комментов про эмиграцию, пришла в чрезвычайное уныние. Написала душераздирающий текст c вопросом о мотивации жить, где поселили.
Взывающий к информированным суфлёрам.
В растрёпанных чувствах выгреблась наружу, алкая ответа с небес. Те, в отличие от остального, были безупречны. Засмотрелась, отогрелась душой. Тем более – арахис на ходу.
Сказала кодовую фразу «тут наша Родина, сынок», отбилась от мужика. Мужик, полный побуждений, отнимал канистру с водой. Помощью пренебрегла, сама допёрла.
По возвращении текст про мотивацию как-то ослабел. Под предлогом, что ещё посмотрим.
Видимо, дело в арахисе, не в небесах же. Если надобно являть миру какой-то страшный урок – явим, говна вопрос. Не факт, что страшный.
Планов урока понаписано во времена элементарного учительства. Россия – лонга, идиотизм – бревис. Не может не быть.
Без всякого перехода размещается фото из позавчерашнего поста. В нём добрый Давид Артёмович делится хлебушком с аутичным котом Сникерсом. На этой оптимистической ноте – и т.д.

Девятое - кончилось, полностью перепечатываю пост. Старой-старой моей, никогда не виденной - подруги.
Лицом к лицу -лица не увидать. Разве - из Прибалтики.

"Нас единицы, нас миллионы,
Чужие мужья, чужие жены.
Мы неприкаянны, мы непричастны,
Вместе не счастливы, врозь — несчастны.

Вы там всё о ленточках спорите...
Можно, нельзя, культурно, некультурно.
А у нас все проще. Ленточки - не суть. Их сегодня просто смели.
Суть в том, что когда ты, ухайдакавшийся на работе, всё равно выходишь на остановке "Парк Победы". А там тысячи таких же как ты. Ухайдакавшихся, но всё равно - приехавших.
Своих.
Молодых и старых. Умных и не очень. Красивых и обычных. Чуть поддатых. Своих.
Для которых общим является язык.
И они идут туда же, куда и ты.
Старик в форме, с иконостасом орденов. Девочка в модельных джинсах и с розами, нацепившая пилотку. Молодые мама и папа, которые с двух сторон держат за руки дочку, а в руках у дочки - тюльпаны. Быковатого вида парни с охапкой нарциссов. Женщина в летах, с той самой ленточкой на светлой куртке. И вот этот - с потрёпанной физиономией, что радостно улыбается сильно прореженным частоколом зубов, а в покрасневшей лапе несёт пять невероятно красивых гвоздик.
Очень много молодых лиц. Очень много молодых. Хотя им старательно прививали беспамятство.
И с каждым годом, людей у памятника Освободителям всё больше. Не смотря на то, что нас лаской и таской тянут в Европы - как же, там же все справляют восьмого, а почему бы и вам?.. Почему вы не хотите уступить?
Потому что! Потому что справляли, справляем и будем справлять Девятого. Потому что научились огрызаться. Потому что видим сколько нас здесь. Потому что здесь, у этого памятника, ты понимаешь что значит слово "наши".
Потому что это то, что делает нас общиной".





http://www.liveinternet.ru/users/900455/post219354895/

Пёхом, ползком, на роликах,
в мясо стирая ход,
следуй за белым кроликом –
то есть, иди вперёд.
Блазнится ли, не блазнится,
зга ли, ковровый путь – следуй.
Какая разница,
что распирает грудь.
Выплачь ума величество,
высмей его беду,
чтоб приспособить личико
к радости на ходу.
Средство - истошно дразнится,
цель – не видать ни зги.
Следуй. Какая разница.
Кролик! Беги, беги…

Как в фасолевый суп, винигрет, пирожки с капустой, пасту с куриным соусом и некоторые сыры встроить покраску головы оттеночным шампунем – не знаю.
Тем более, с супа сорвали под предлогом затянувшейся прогулки.

Затянувшаяся прогулка происходила в лице Нинки и Давида Артёмовича, а как же. «Можешь спуститься? Выходи!»

«Весь вечер на арене» – амплуа, в котором особенно искушена. Плоскость арены устанавливается в любом месте, где образовался тоскующий человек. Из многих талантов кичусь отдельно одним: «вот грудь моя!»
В этот раз Бог послал моей груди сумеречную Нинку, заинтересованного в происходящем Давида Артёмовича и кота Сникерса, выведенного на прогулку после случившейся кастрации. Шлейка обездоленного в половом смысле кота была единственной преградой смыться под машину. Хлебушек для Каркуши, предложенный сердобольным младенцем, характеризовал фигуранта. У кота же энтузиазма не вызвал. Доскональный хлебушек собирается по семьям для Каркуши: сына двора с депривацией хвоста – вырвали звериные, человечьи мизантропы. Роль судьбы Каркуша принял – развил прыгучесть, уберегающую от террористических котов.
Каркуша – моё альтер-эго. Сидит на оградке, ждёт добрых людей. Это мы. Слов нет, как щемит сердце, столкнувшееся с вороньим пешим ходом.

Фото из другой мизансцены. В ней Давид Артёмович столкнулся с первой в своей жизни неестественной преградой.

Послезавтре сыночек приезжает – уж как его люблю:
неприлично так любить собственного сына.

С любовью вообще осторожней. Тут главное – не задушить. Помню, изумлялась:
может ли быть много любви?
Много любви быть может - и очень часто. Обнаружено теоретически, практически. Сама как человек неуёмный склонна. Я вам скажу.
Переизбыток любви не в пример тяжельше, чем оной недостаток. Считала себя чёрной дырой, куда сколь ни сложи – всё мало. Однако.

Помню, сидела – несчастная, одинокая, недолюбленная в прямых и переносных смыслах – в каком-то кафе. В створе с взглядом раскачивался мужик не из последних. Этот не последний в жизни мужик – о перспективах тогда не догадывалась – исходил остатней нежностью, долженствующей убедить:
никто не будет любить меня больше, чем он. Казалось бы.
Вот тебе воплощение девичьих грёз, реализация смелых планов. В руки плывёт, переливаясь перламутром.
Количество любви, исторгнутой на меня сражённым кавалером, соответствовало моим представлениям о мере. Я однако не находила в себе ликованья – да просто: ощущения достигнутого берега. Ничего в мужике не отвращало, ничего не провоцировало придраться.
Кроме количества любви. Минут через десять поняла отчётливое желание: сгинь, рассыпься! Вынести эту феерию чувств не могу даже я, тренированная на экстрим. Что мне делать с безмерной готовностью положить жизнь к ногам моим, семенящим к выходу, не знала. Личное пространство было, как яйцо всмятку: ни движения, ни порыва – всё сделано и без меня. В удушающем пространстве чужой любви забыла обо всём. Ноги б унести.

Экстатика признаний мне знакома - грешна. Экстатика моей личности, обнаружившей точку приложения – одна из любимых. Но, на позднейшие жалобы, хорошо запомнила реплику продвинутого в экстатиках партнёра:
Вселенная возвращает нам то, что мы делаем.
С тех пор опасаюсь любить слишком. А если уж стряслось – не обижаюсь на сорвавшихся с экстаза.
Спаси меня, Господи, от пустыни любви – но спаси и от оазиса, разросшегося без меры. Ибо ни дышать в нём, ни жить не оставлено места угораздившим из лучших побуждений.

В пустом городе чёрные мотоциклисты… - нереально красивый, страшный ролик от Гардении.
63,6 % сна. То ли фэнтэзи, то ли Бодлер.



http://gardenia-isabey.livejournal.com/522423.html#cutid1

Берковский и Сухарев - 9-го всегда её слушаю

http://www.openufa.com/2011-10-21-22-40-24/2011-07-12-14-28-58/922--8---------

Ужасно, ужасно устала. Словно перегорел предохранитель, пошла вразнос. В подобных форс-мажорах накидать бы панораму оазиса, где отдохнуть, откуда не потянет.

С оазисами - то есть, с доступными целями, на чьи верхушки взгромоздишься да и примешься обозревать окрестность в неокончательном, но хоть локальном довольстве - всегда было окей. Не то – сейчас. Ворочаю выей, выцеживаю полезные элементы. Не складывается пазл.
То ли на судьбы государства камлать, то ли на собственные оргазмы.
То ли удовлетвориться семейным синхроном близких, друзей.
То ли найти счастье в амбиции – до того, впрочем, и её образ на скору руку изваять.

Если бы Земля тормознула, притулившись на тёмной стороне Солнца, обеспечив мне вечную ночь с её прогулками из предыдущего поста, это был бы шанс. Но я не так нахальна, чтоб останавливать Землю, сходить – в ущерб энергичным жаворонкам.
«Устала» - когда подворачивается оазис сами знаете, какой. Сгинь, рассыпься! У меня слава богу, полы грязные. Встану на четвереньки, вползу, толкая тряпку. Оазис, не оазис – мыть всё одно надо.

Наконец-то что-то поняла, рассказанное спокойно и внятно о вчерашнем/позавчерашнем шествии.

http://dumitro.livejournal.com/37804.html

На улице чудно: тепло и дождь.

Курить не бросаю и от того. От задания выйти, вернуться, купить. Я мотивирована на цель, которую приспосабливаю к ощущению счастья.

Десять лет, которые провела в таком одиночестве, что впору консультироваться у психиатра, оснастили меня счастьем ночных прогулок, не объяснимым никакой наукой. Десять лет воздвигала себя, как пантеон, лермонтовский. Десять лет мои страсти превращались в пантеон – а я гуляла, и не было ужаса больше, чем обнаружить нежелание выйти в снег, в дождь, в ясное августовское небо. Это было и остаётся дистиллированным ощущением встречи с собой, свободной от тех самых страстей, чьи ожоги сопровождали по дневной обязательной жизни. Мои прогулки, лишнее, без которого обойдусь – но утеряв смысл одиночества, чей вкус извращённо гурманен.
На самом деле, прожив довольно долго, не думаю про что-то ненормальное. Если отважиться признать. Одиночество – тот жупел, которым пугают, от которого бегут:
и добегают, но не навсегда, не навсегда.
Так увлеклась одиночеством и непременными к нему прогулками, что испугалась разучиться по-другому.

Ещё больше испугалась, обнаружив негулянье день, неделю, две – не тянуло много дней. Кожа моя обуглилась в прямом, не фигуральном смысле – гормональный крем спасал, но сколько можно!

Отчаявшись – поставив крест на себе, такой прекрасной, такой беспечной – вышла осторожно: проверить качество потерь. Засранный от подъезда двор, флюоресцирующие точки звёзд, огней, машин - вылечили при первом шаге.
С первого и поняла. Нужна звезда над домом, клавиатура, сегодняшняя уверенность, что близкие в порядке – и шаг, который делаешь самостоятельно.
Или просто делаешь, не слишком затрудняя. Остальное – догоняемо, неважно.

Если сесть и очень медленно разобраться, что же надо, результат обнадёживает.

Надо не бояться. Страх горазд на воплощения, я вижу верхушку айсберга. Хочется жить – и жить вечно. Чтоб всё успеть, всё получить. Чтоб близкие успели, получили – те кто подальше, почему нет?
Среди моих друзей нет злодеев, думающих только о себе. В конечном итоге думать дальше себя – функционально, полезно для собственного страха.
Его отсутствия. Страх, в том числе, и функция окружения. Не боящиеся люди располагают возможностью придти на помощь.
Получить охота много. Ничего в этом постыдного нет, если помнить, что желание не копает глубже доступных для воображения подарков. «Деньги». «Власть». «Любовь». Возможность контролировать, влиять. Распоряжаться универсумом с центром-тобой.

Всё это эвфемизм желания жить вечно, контролируя собственную смерть. За всем этим – такая беготня, что жаль человечество, расходующее силы. Лично мне всегда было довольно одного: лица напротив, подтверждающего ценность, продолженную в бессмертие.
Тут одна загвоздка.

Лицо напротив в виде костыля не делает тебя центром мирозданья. Костыль и есть костыль. Человек «как функция» функцией не является. Чтобы уничтожить суррогатный смысл функции в виде другого, надо стать однозначно целым. Никаких половинок, чьи поиски завещали древние греки. От недостатка жизни – денег, власти, любви – спасает только тот, кто может прожить без тебя.
Без которого и ты как цельная, неделимая структура, можешь прожить - и быть счастливым.
И лишь при встрече с таким же, побороздившим огонь, воду и медные трубы – сложившимся без тебя в конфигурацию, не требующую комплимента – возникает образование качественного, незнакомого восторга.
Ты оказываешься в центре, не требующем доказательств. Лично мне всегда был нужен человек, который во мне не нуждается. В котором сама не нуждаюсь. Его цена – безмерна.

«Вторая половинка есть у мозга, жопы и таблетки. А я изначально целая». Фаина Раневская.

Начитавшись дерьма – необьяснимо любопытство, развернувшее меня, к примеру, в блог девушки Потупчик, расставленной на место, чей основной смысл – художественный свист на раскалённой сковородке, и с этим она справляется из рук вон /прав был злодей и параноик, блеснувший слоганом «кадры решают всё». Или не решают/ –
переместилась к имени Жан Габен. Вовремя произнесённому Мистером Никем.

Жан Габен, мой эротический, человеческий, актёрский стереотип. Поколение, живущее после меня, возможно, и не смотрело Гром небесный. Потому к поколению, живущему после меня, отношусь со спесивым превосходством. Если поколение, живущее после поколения, живущего после меня, подвергнется встрече с другой цивилизацией, то для скорости объяснений, что же такое эти растерянные, мятущиеся поколения, следует показать фильм с Жаном Габеном, Мишель Мерсье и Робером Оссейном.
Про старого пердуна. Алкоголика, окопавшегося на ферме с бесплодной женой, чей живот называет кладбищем – хама и мизантропа.
Про самодура, приютившего проститутку.
Про проститутку, загулявшую с соседом в процессе прям-таки куприновского возрождения к новой, постной – простой и обычной жизни.
Про её беременность, о которой боится сказать благодетелю, чёрт бы его побрал.
И про тайну вздувшегося живота, которая становится явной.

Про истерику непросыхающего старика – про счастье, которое укладывается не в слова. Только в слёзы, я сроду не стыдилась.

Мне глубоко непонятно, что Жан Габен – французский актёр. Или я – француженка. Или всё это не имеет никакого значения. Потому что рожают и ревут интернационально. Как и всё, по-настоящему настоящее. В том числе – игра и жизнь.