Здесь, под цветным одеялом

Какой же я катаклизм. Я вот холодильник вчера размораживала.

Вы - "человек-катaклизм".

Все в жизни у вас вверх тормашками. Когда все грустят, вы веселитесь, когда спят - бодрствуете, когда болеют за футбол - смотрите фигурное катание.Поэтому часть неприятностей вы проспите, часть бедствий - избежите, смотря по TV фигурное катание, на какие-то неурядицы - даже внимания не обратите, так как привыкли уже к тому, что все шиворт на выворот и стоит ли переживать из-за каких-то очередных пустяшных смерчей да наводнений. Но вот кто спасет вас от самого себя, когда вы бодрствуете? Поскольку именно Вы - одно из самых опасных "приключений" :) Уровень выживаемости: 60%.

Пройти тест

День простой, правильный, строгий.
Лишённый рефлексии – день: убрать, постирать, почистить пунктуацию – день уборки.
Я люблю убирать, и жизнь истекла на уборку – работы, дома и чувств.
Это всегда доступно.
Только уборка держит в порядке планеты с нашими именами. Я не люблю аморфные слёзы, неструктурированные чувства, грязную посуду и мутные полы.
Я люблю чистоту любви и отчаяния: немногословия – чистоту.
Молчания.
Только в чистоте возникает и множится собственный хрупкий образ, очищенный от липкой недостоверности грязной суеты. Ассенизация лишнего – одно из самых важных занятий в жизни человека, располагающего достоинством и страстью.

Однажды - не надеясь, не кляня,
Иллюзию почти похоронив –
Дождусь я неожиданного дня,
Привыкнув, что строги другие дни.

Однажды я подкинусь налегке,
Как если бы свершился трубный зов,
И, зажимая лишнее в руке,
Поверю в совершенье от азов.

Я выметнусь, себя не утолив
Ни кофе, ни водой, ни молоком,
И райский ухмыляющийся лифт
Вберёт меня, прибывшую ползком.

Куда летим – куда настроен ряд
Тех кнопок, что на выбор и на вкус?
Куда тысячелетие подряд
Хочу я и стремлюсь я, и боюсь?

С которым - торопливым багажом,
Где шпильки, и убог конфекцион...?
Возможно ль, что последняя из жён
С не самым из излюбленных - имён...?

Я тронусь, в подозрении устав –
Ни доблесть, ни заслуга, ни талант! –
Туда, где будет выспренность проста
И веселы и мысли, и дела.

И на ходу, уверуя уже –
За судорогой пальца: столько лет! –
На каждом из проклятых – этаже
Я исцелую истово билет.

Лети, лети – неси меня туда,
Где ни земли, отверженной, как факт,
Ни горести её – одна звезда
С желанной слепотой жестоких ватт.

Лети, лети – я скорчусь и замру
Навстречу незнакомому огню,
И вознесений вылюбленный труд
Себе, остолбеневшая, вменю

Однажды.

Стареет тело – не стареет дух,
Стареет дух – но не стареет тело.
Когда б сказали: выбери из двух –
Не знаю, право, что бы захотела.

Лихой ездок к спине моей приник –
А тот внуздал мозги мои, не тело.
Когда б сказали: выбери из них –
Не знаю, право, что бы захотела.

Чеканный слог надменного ума –
Невнятный бред взбесившегося тела -
Когда б сказали: выбери, сама –
Не знаю, право – что бы захотела…

Вышла из дома в семь утра, лёгка от бессонницы, в тяжёлой шестигранной шубе, откуда вылущивалась высморкаться и посмотреть вверх.
Небо ещё было черно и прозрачно, и месяц по-хорошему кокетлив, и мороз ласков, я поняла, что следует брать машину, чтобы не расплескать восторг.
О этот утренний вокзал и Знаменская площадь, когда город светлеет, а фонари ещё горят – их погасят позже, когда я пойду по Рубинштейна.
Я ещё не знаю, что будет на Рубинштейна, в двух шагах от Невского.
А пока я пронизываю вокзал с его гулкими залами, где броуновское движение холодит восторгом возможности – и я так могу.
И я могу уезжать и приезжать, и отъезд всегда будет соперничать с приездом по степени восторга и возможностей, которые открываются при любой перемене.
И надежды.
Я захожу в кафе, не голодна, но любопытна, покупаю эспрессо под загадочный речетатив попсы, в который вслушиваюсь с растущим восторгом – это день растущего восторга: утро, по крайней мере.
«И утром ты идёшь босиком по ковру» - как хорошо.
Я думаю, как бы шла по ковру, которого нет – как и мужчины, перед которым иду в его рубахе, потому что это чувственно: мы уже разомкнули объятья, но твоя рубаха хранит запах и напоминает прикосновение.
На Рубинштейна нет конца номерам, и величественные дворники убирают мусор ночного города - никого, кроме дворников и нас, и небо светлеет: фонари гасят в восемь часов. Вот дом, который мне нужен, в глуби дворов, и это чудо, чудо то, что говорит мне хозяйка: толстовский дом – вы знаете, не того графа, который Толстой – Толстов: который.
Здесь снимали «Зимнюю вишню».
Ах, ну да – это отсюда уезжала героиня в новую сверкающую жизнь, тут стояли подруги, которым не посчастливилось, и скульптурки у входа совершенно те же – нет лишь песни, сопровождающей её прошлое, которое было темно и печально:
А ты такой холодный, как айсберг в океане, и все твои печали под тёмною водой.
На Рубинштейна есть башенка, к которой от трёх толстяков бежал Тибул – я не знаю, тут ли он бежал, но какой-то Тибул бежал, несомненно: Олеша не мог бы устоять перед этой башенкой, невозможно.
Мой Баталов с лицом отца – не зря вспоминала накануне и купила журнал, где под фото с громадным лбом, в кавычках, означающих цитату, белели совершенно родные слова про невероятное, для которого нужно так мало: чтобы совершить восторженно и впопыхах.
Ну, конечно. Иначе и быть не могло – в это отрешённое, светлое, пронзительное в радости и печали, утро – ничего другого и сказать не могла хозяйка частной гостиницы, куда веду я свою гостью, в ту квартиру, где – сказала хозяйка – жил Баталов.
Послушайте. Порой нужно так мало, чтобы совершить невероятное – хотя бы представить, почувствовать и разнадеяться.
И закурить, пока ещё не бросил, чувствуя, как расправляются лёгкие, открытые для мороза, дыма, восторга и страха:
неужели это когда-нибудь кончится.

Мне б на печь, в цветастую пэчвоковую рвань, и запах топлёного, с дымом – и тонкий: бани березовой – просачивается в медвежий мой печной угол-темноту.
Как пахнет деревенский дом помню слёзно из сказок толстовских с мавками и прочей зелёной нечистью – как молоко расползается, пенка, теплая, бежевая, толстая, твёрдая сверху, снизу – нежно-сливочная, чуть пригорело, и запах керосина слегка, и хлева, всё недостоверно, гурманский коктейль-по-чуть-чуть, букет пейзан простодушных.
И, позади, сквозь все мои шанели – шинели, сапог, требовательного мужского, заставляющего забиться между печью и потолком, откуда рука в золотой шерсти подцепит да и сковырнёт вниз, в холод у пола, ползущий из распахнутых дверей, откуда тянет сыростью и туманом припозднившейся осени, ещё не прибитой яблочным морозом.

Когда займётся связь, займётся связь
Времён и обессиленных нейронов,
Я выдохну себя, перекрестясь –
И заживу наивно и неровно.

Когда прольётся свет, прольётся свет
На логику отчаявшихся судеб,
Я отпущу себе бездомный век -
И смертный грех, мерцающий в сосуде.

Когда наступит час, наступит час –
Обетованность выразится фактом –
Я развенчаю свой иконостас
И разделюсь, как обморочный атом.

Идти домой, не выбирая след,
Земную твердь зовя и отрицая,
И на распутье судорожных лет
Узреть врата чистилища и рая,

Всегда в толпе, язычески одна -
Но для души неведомо смятенье,
Когда сопровождают времена
И грех, и свет, что следует за тенью.

Как хорошо, что выпавший удел
Нам не изжить в томлении напрасном.
Я столько душ сменила, столько тел -
И всё равно: простительно прекрасна.

«Не в томный свет свечей,
не в хрусткий треск камина,
но нам вискарь дворецкий не подаст,
но фиг ли нам, красивейшим феминам
какой-то там латентный педераст?
Нам пел Ронсар: нет в мире совершенства,
Забудем смерть, друзья
и выпьем за любовь» (Драбадан)


Слабеет свет, неверный и неблизкий –
Дворецкий зол.
За что же пить убийственное виски –
И пуазон?

Чадит, чадит бездумно, бесполезно
Больной камин,
И не клеймит ожогом ни полено,
Ни взгляд – фемин.

За спамом – спазм: лукавая, пустая
Галиматья.
Ещё глоток – и как-нибудь истают
Верлибр и ямб.

Ронсар не лгал - «Душа бы верить рада…» -
Прочти, посмей!
Когда приникнет выходец из ада:
Латентный гей.

Жизнь прожила – палантинов не нашивала: для прорухи понадобилось состариться.

Палантин мне спустили сверху, как утешение напрасно прожитой жизни. Палантин спустили, увидев туфли Кайзер – безымянные, впрочем, туфли: ноги подо мной демократические, брендов не имут.
Палантин полагался к юбке, в которой самый бдительный викторианец не усмотрел бы ущерба основ: не то – пиджак. Пиджак получился неоднозначный, раздражающий, с вырезом, описанным пьяной параболой. Со спины был, как и юбка, британический, но спереди бело-розовым зефиром пузырилось декольте, внося эклектику и срамные мысли:
то ли Кустодиев, то ли Мулен Руж.
Выплывать, оставляя декольте далеко позади, получается не всегда, да и скромное обаяние пятизвёздочного отеля наводило на сомнения. Хотя, носить декольте я умею.
Носить декольте я училась всю жизнь, ибо вся - сплошное декольте.
Носить декольте – не такая простая штука для воспитанных в китайском кооперативе, где любое, открытое наугад дадзыбао, предписывает бинтовать грудь, как при завершении лактации. Засушенный иероглиф вывернулся и зацепил палантин – тот слетел сверху, накрыв меня чёрной вязаной норкой.
Я оттопырила локотки, принялась гулять перед трельяжем.
Ногу на каблуках надо ставить прямо, грудь уравновешивать мышцей латиссимус дорзи – география палантина на моём отдушенном торсе была закрыта, как Америка.
Я потрясла культурным бэк-граундом. Сонм женских образов, прогуливающихся в предбаннике, фойе и на вэлкаме, пронёсся по разгромленной квартире, и одно из мгновений весны, не прожитой за километрами полов, тоннами картошки и жменями мокрого белья, остановило свой суматошный лирический бег. Я начертала пару формул - палантин занял место на плече - Татьяна Лиознова одобрительно кивнула.
На приёме я гуляла уверенно - встречала гостей, провожала к гардеробу, раздавала визитки, представлялась безаппеляционным заносчивым голосом:
«В любви я – Энштейн».
Палантин сидел, как влитой.

Однажды меня опознал бывший ученик.
Бывший ученик опознал меня в издательстве, где тёрлась под ручку с дочерью: в дружественном издательстве за не своей - корпоративной какой-то надобностью.
По носу опознал, взгляду и всегдашней готовности зацепиться языком -
по памяти своей опознал.
Память его завязалась целую жизнь назад, где я - робкая учительница, впервые переступившая порог школы: он же - надменный десятиклассник, с подростковым снобизмом и неплохим антикварным языком, не вызывающим, впрочем, возражений.
Не будь он так серьёзен, язык, так велеречив и ригиден без поправки на случившуюся иронию 20 века.
Бывший ученик катапультировался из стула и рассказал моей выросшей дочери обо мне: я слушала, раззявив рот, не помня ни факта из былины.

( Read more )

А расскажу я тебе одну быль, чтоб стало понятно, что рецепт атомной бомбы для иранского президента, так и останется каракулями, начертанными мной в ёрническом азарте русской рулетки:
на бумаге.
Потому что у каждого своё занятие: моё – описывать бомбу, его – мечтать о ней. «Что предначертано – того не изменить: закон судеб-с».

Много лет назад, ещё интересуясь дружественной анатомией официального со-постельника, лежали мы пластом в последнюю минуту параллели, готовой смениться пастернаковским смешеньем. Под рукой были кассета с немецкой секс-шпаргалкой, неудобный, но убедительный пеньюар, кнопка мерцающего ночника – и книга.
Я всегда обкладывалась книгами, в соответствии со своим представлением о счастье.
Книга оказалась американской, женской – но написанной с лихой, почти циничной, мужской иронией: почти – потому что была очень женской, то есть такой, где ирония распределена равномерно: по серьгам каждой сестре – и автору тоже.
Не справедливости ради – а токмо для наслаждения: есть ли что-нибудь приятнее самоиронии, означающей: «у меня всё хорошо»?
Итак, лежали мы на спинах, а книжка у меня на груди, откуда зачитывала я уместные абзацы под названием: «Теперь, когда ты заполучил меня сюда, что мы будем делать?»
Американская тётка разъясняла нам, что делать, чтоб рвануло на совесть, и энергия взрыва расплавила тела.
Я не собиралась утаивать информацию. Между тузом женской тайны и удовольствием форы я всегда выбираю последнее: с тузом в кармане всякий преуспеет, партия, состоящая из шестёрок - отдельное удовольствие.
Правда, я очень уверена в себе – в своей реакции на любой результат.
А хоть и на поражение.
Для уверенных людей поражения не существует – или существует его внешняя, необидная форма: я читала мужчине краеугольные советы женщинам, призванные разрушить очарование сладкой схватки. Что будет дальше – случится ли пресловутая эрекция, не обрушусь ли с сука, подрубленного собственными руками – собственным языком – я не задумывалась в уверенности шарма открытых карт. Или я инстинктивно знала, что нет окончательных советов, но есть выручалка импровизации, или проверяла на вшивость весь мужской род, внимающий мне лицом любезного мужа, или настоящее удовольствие крепкого, энергичного текста перевешивало гипотетический фьючерсный оргазм.
Один из советов, озвученных автором щедро и иронически, звучал так: Грубая Лесть. Вы должны восхититься величиной его члена.
Нет! Вы должны испугаться, отшатнуться, изобразить потрясение и попытку убежать.
Я прочла эту директиву, хохоча во всё горло, призывая мужа разделить радость - предать свой род, бесполо увеселясь.
Муж был шокирован, оскорблён за гендер и изогнул бровь:
на каких придурков это рассчитано? За кого она нас держит? Я не ответила – но захлопнула книгу, обозначив конец урока.
И повела плечиком, чтобы пеньюар соскользнул, сигнализируя о начале, собственно, настоящего занятия.
И откинула одеяло.
То, что я там увидела, меня ничуть не удивило: наш слаженный дуэт насчитывал многие месяцы, исполнение было отточенным и совершенным. Но я, шпана, озарилась проверить американские рецепты – международные рецепты, которые, только что, были подвергнуты нелицеприятной - нечленоприятной местечковой мужниной критике. Я не затруднила себя творчеством, изобразив точно и буквально прочитанное только что вслух – только что, заметь-ка!
«Боже мой! – вскричала я. – Боже мой, какой ужас, да ты просто монстр, мутант, секс-терминатор – можно я убегу - можно? Можно?»
И сделала попытку.
Муж втащил меня обратно и изготовился слушать дальше: клянусь, я ожидала реакцию – но не такую, не столь буквальную, расписанную на сто тридцать пятой странице.
«Правда? – с радостным оживлением, даже застенчиво переспросил муж:
укладываясь поудобнее и рассматривая вместе предмет моего, преувеличенного по инструкции, страха.
Я растерялась и обезъязычела. Ещё минут пять я взирала на него недоверчиво – не дурит ли? Не может быть: мы же только что высмеяли случившуюся сценографию.
Не дурил.
С тех пор я не боюсь читать, писать, подсказывать рецепты – потому что знаю:
Троя будет отрыта, бомба пошипит и погаснет, а мужик будет соблазнён в любом случае:
если я захочу.
Потому что связь литературы и действительности рвётся в постели, обнажающей настоящее выражение лица – и других членов, могут они устрашить и порадовать или нет: могут, конечно.
Если оба захотят – и порадуются, и устрашатся.

Из хорошего также.
Эпизодически просмотрела незнакомую передачу про женщин-нас. Что понравилось:
дикторша объявляет гостя студии, военного. Посередь представления – заминка. Звание не знает. Сбоку подсказывают: ты на погоны-то посмотри, что видишь?
- Две полосочки со звёздочкой вижу.
- Ну?
- Что ну. Две полосочки знаю – но что такое звёздочка?

Директор представительства французской фирмы, протащенный по городу на хозяйских правах, заявил, что я нереально красива, непревзойдённо умна, а также знаю французский в укор некоторым его соотечественникам.
Дико охота поверить в три галльских впечатления, если б последний комплимент не был следствием разъяснения глаголов совершенного и несовершенного вида.
Что ставит под сомнение и первые два: грамматика уровня «говна-пирога».
Также дала маху, затащив в Кунсткамеру с двухголовыми, в баночках, экспонатами, от которых гость Питера вывалился со смятенным выражением, отказываясь от пищи.
Солидарно примкнула - но уж у Нинки, добравшись, навернула тарелку супа, фаршированный перец и две булки с вареньем.
В музей воды, что ль, водить – или хлеба, или на кондитерскую фабрику, или на презентацию французских вин.

не в пример прошлому - тестик

Ваше отношение к окружающим
Авторитарность умеренная	уверенный в себе человек, но не обязательно лидер, упорный и настойчивый.
Эгоистичность низкая	Эгоизма нет никакого
Агрессиия низкая	упрямый, упорный, настойчивый и энергичный.
Подозрительность низкая	критичный по отношению ко всем социальным явлениям и окружающим людям.
Подчиняемость умеренная	скромный, робкий, уступчивый, эмоционально сдержанный, способный подчиняться, не имеет собственного мнения, послушно и честно выполняет свои обязанности.
Зависимость умеренная	конформный, мягкий, ожидает помощи и советов, доверчивый, склонный к восхищению окружающими, вежливый.
Дружелюбность умеренная	в меру социальный тип.
Альтруистичность высокая	гиперответственный, всегда приносит в жертву свои интересы, стремится помочь и сострадать всем, навязчивый в своей помощи и слишком активный по отношению к окружающим, принимает на себя ответственность за других (может быть только внешняя маска, скрывающая личность противоположного типа).
Доминирование и дружелюбие
Доминирование	3.8
Дружелюбие	11
пройти тест

Володя, монтажник моих будущих педролловых насосов, завёз на дачу, где предстояло переждать, пока работает, чтобы вернуться в город на цивильных Жигулях.
На заднем сидении валялся букет сирени - я вылезла наружу в незнакомых дворах: на солнышко, покурить.
Я думала о насосах, деньгах, полиэтилене низкого давления и обратном клапане – в сказочном дворике, выложенном плиткой, на которой стоял черный мерс с затемненными внутренностями. В створе с Мерсом плескался бассейник, альпийские горки пАрили на солнце булыжники-бока - я млела от эстонских стандартов красоты: европейские пригороды Питера так редки, особенно, в садоводствах.
Вышел хозяин с внешностью отечественного мафиози, радушный, как после стрелки, предложил кофе. Я задавала вопросы ландшафтного дизайна завистливо и восхищенно.
- А жена всё мной недовольна – а это я сам.
- Господи! – сказала я. – Где найти мужика, который делает и не спрашивает, или спрашивает, но - делает!
- Так вот он я! – развеселился хозяин.
- Вы-то – вы, но вы при жене, ах.
И я подумала – на солнце, на фоне душераздирающей законченности карасевых запруд, на фоне гриля и кипарисиков, и металлочерепицы, печали моей: может быть всё – ошибка? Может, та вожделенная внутренняя близость, о которой грежу, экзамену которой все подвергаю и подвергаю прибивающихся соискателей – миф и морок? Может, и нужен в жизни мужик, который работает, молча - копает, строит, пашет и не позволяет мне поднимать килограммы и смывать маникюр? Может, карта близости имеет другие - тайные, не расшифрованные мной - тропы, на которых просто работают рядом, засучив рукава, и устают, и едят борщ и чай из самовара, а после ложатся в постель и любят друг друга истово и старательно, как копают гряду? И близость не требует экстрима задыхающихся признаний и стихов, и психологии: просто работа рядом, когда стараешься ухватить потяжелее?
И ни к чему истерика надуманных проблем непонимания: уставшие люди хотят есть, пить и любить.
Не разговаривать.
Я не встретила молчаливого работящего мужика, а количество перелопаченного грунта инициировало тоску по разговору: потому что не моё это дело – перелопачивать пласты на дачном участке и класть плитку, уродуя хребет.
Мои хрупкие птичьи кости, приговоренные к дамскому остеопарозу, тоскуют по мужицким мослам, близость к которым – не испробованная никогда – причудливо томит, загоняя в психологические тупики, эвфемизмы псевдорифмы и суррогат феминизма.

Ну, если 610 записей в дневнике мало, оставаться мне безымяной :)

А дискретник - это кинестетик, которого отоварили изрядно во время оно:
до сих пор потираюсь :)

21.11.09 10:08. sempre_idem прошёл(а) диагностику у психолога:

Все каналы восприятия и выдачи информации у Вас работают на полную катушку. Какие-то из них, скорее всего, преобладают над другими, но на данный момент, анализируя текст, выявить это не удаётся. Попробуйте добавить пару-тройку записей в ЖЖ и прогнать тест ещё раз :) Ваш логин в ЖЖ:		ВИЗУАЛ
		АУДИАЛ
		КИНЕСТЕТИК
		ДИГИТАЛ
		ГУСТАТОР
		ОЛФАКТОР
		Уточнённый диагноз: u ( УНИВЕРСАЛ )
Тест придумала outside_flo, © 2006, 2007.

скачать mp3 бесплатно | аквариум - кто ты теперь?

Самое в моей жизни утешительное, что я не встречала людей, которые, с полным правом и без дураков, могли бы сказать о себе:
Я совершенно несчастлив.
То есть, мне дико повезло.